Необузданное зло: многословие и болтливость в зеркале святоотеческой аскетики и античной мудрости

Разговор о грехах речи мы начали со сквернословия — с того, как гнилое слово оскверняет душу и отдаляет от Бога. Однако грехи речи не исчерпываются одной лишь бранью. Продолжая этот разговор, обратимся к тому, что святые отцы называют «необузданным злом» — к недугу куда более незаметному и оттого, быть может, более опасному: к многословию и празднословию.

Учение святых отцов об этой духовной болезни удивительно созвучно выводам античного моралиста Плутарха, который ещё на заре нашей эры посвятил тому же недугу отдельный трактат «О болтливости». Два взгляда — святоотеческий и античный — сходятся в главном: необузданный язык есть не просто дурная привычка, а глубокая порча человеческого естества, требующая врачевания.

Болезнь, а не слабость

Плутарх начинает свой трактат с неожиданного признания: «Непростое и тягостное дело — врачевание болтливости — берёт на себя философия». Для него болтливость — не недостаток воспитания, а настоящая душевная болезнь, «весьма трудная и тяжело излечимая». Болтунов он сравнивает с «дырявыми сосудами»: в них ничего не удерживается, всё выливается наружу.

Святые отцы говорят о том же на языке аскетики. Преподобный Никодим Святогорец предупреждает: «Многословие отворяет двери души, чрез кои тотчас выходит сердечная теплота благоговеинства». Святитель Серафим (Чичагов) вторит: «Пустословием люди уничтожают в своем сердце всякое чувство теплоты, благоговения и добродетели». После пустых разговоров всегда остаётся тоскливость и разленение. Душа, по слову преподобного Никодима, «нехотя сознаёт тогда себя обокраденною».

И античный моралист, и христианские подвижники сходятся в диагнозе: необузданная речь — это не безобидная особенность характера, а симптом глубокого внутреннего нестроения.

Глухота среди слов

Плутарх замечает поразительный парадокс: болтуны никого не слышат, потому что непрерывно говорят сами. «Болтуны же никого не слышат, ибо сами говорят беспрерывно. И это то и есть главное зло: неумеющий молчать не умеет слушать». Слух у них, по его выражению, «заложен языком». Иронично добавляет: «По доброй воле, полагаю, глухи люди, которые упрекают природу в том, что язык у них один, а уха два».

Святитель Феофан Затворник смотрит на ту же реальность изнутри: «Что внутри — мечтание, то вовне — многословие». Тот, кто не умеет слушать другого человека, тем более не способен слышать Бога. Молитва для такого человека становится, по слову преподобного Иоанна Лествичника, лишь «плотским многословием» — словами, не доходящими до сердца. Многоглаголание есть «истребление сердечного умиления, предтеча сна, расточение внимания, охлаждение святой теплоты, помрачение молитвы».

Стрела без возврата

Сказанное слово необратимо. Плутарх выражает это с афористической точностью: «Слово, вырвавшееся из уст, — как корабль, покинувший гавань: ни остановить, ни вернуть». И ещё: «Ни одно произнесенное слово не принесло столько пользы, сколько множество несказанных». Евангелие возводит эту истину на предельную высоту: «За всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда» (Мф. 12:36). И сама жизнь подтверждает правоту древних:

Слово, пущенное без цели, летит быстрее стрелы и ранит вернее меча.

Язык как орудие предательства

Особое внимание Плутарх уделяет тому, как болтливость губит великие дела. Его исторические примеры звучат пугающе современно. Во время осады Афин Суллой старики разболтались в цирюльне, что одна из стен плохо охраняется. Лазутчики услышали — и город был взят, едва не сровнён с землёй. Заговорщик против Нерона шепнул осуждённому лишнее слово у входа в театр — и наутро все они были казнены. Царь Селевк, бежавший после разгрома, был узнан и окликнут по имени — и тот, кто его выдал неосторожным восклицанием, поплатился головой.

Священное Писание смотрит на то же самое с богословской глубиной: «При многословии не миновать греха, а сдерживающий уста свои — разумен» (Притч. 10:19). Многословие, по слову преподобного Иоанна Лествичника, есть «дверь злословия, слуга лжи». Святитель Серафим (Чичагов) добавляет: «Пусторечие есть дверь к осуждению и клеветам, разносительница ложных вестей и мнений, сеятельница разногласия и раздоров». Контролировать чистоту речи при избытке слов невозможно: язык, «коль скоро начнёт говорить в свое удовольствие, то бежит в речи, как разнузданный конь».

Лучший и худший кусок

Плутарх рассказывает поучительную историю о египетском царе, который прислал мудрецу Питтаку жертвенное животное с просьбой отрезать лучший и худший кусок. Питтак вырезал и отослал обратно язык — «орудие добра и орудие многих зол». Святые отцы говорят о том же: язык — «неудержимое зло», но он же — орудие молитвы и славословия. Всё зависит от того, кто и как им управляет.

Школа молчания

И античная мудрость, и христианская аскетика предлагают конкретные средства врачевания. Плутарх советует проверять слова разумом, помня, что природа «поместила перед языком стражею зубы, дабы, если уму он не подчинится, кровавыми укусами победили мы его несдержанность». Он напоминает, что «те, кто получает благородное и подлинно царское воспитание, сперва учатся молчать, а затем легко говорить». И добавляет: «Я считаю, что говорить учимся мы у людей, молчать — у богов».

Святые отцы идут глубже, ставя добродетель молчания «выше всех добродетелей, ибо без нее ни одна из добродетелей не может удержаться в душе человека». Преподобный Иоанн Лествичник называет благоразумное молчание «матерью молитвы, воззванием из мысленного пленения, хранилищем божественного огня». Авва Макарий Великий, отпуская братию, говорил: «Убегайте, братия». А когда его спросили, куда бежать далее пустыни, он положил перст на уста и сказал: «Этого убегайте».

Объёмный взгляд

И Плутарх, и святые отцы сходятся в главном: слово — великий дар, способный созидать и разрушать. Для Плутарха болтливость — прежде всего социальный и интеллектуальный порок: она мешает слушать, учиться, хранить тайны. Для отцов — это ещё и духовная болезнь, гасящая благодать и отдаляющая от Бога. Но оба взгляда не противоречат друг другу, а складываются в объёмную картину. Античный философ напоминает о здравом смысле и социальной ответственности. Христианские подвижники открывают глубину проблемы: необузданный язык закрывает человеку путь к Небу.

Окончание

Черту под вышеизложенным можно подвести словами последнего валаамского старца схиигумена Иоанна (Алексеева): «Иной целый день говорит, и ему вменяется в молчание, ибо говорит все ради Бога, а иной целый день молчит, и ему вменяется в празднословие, потому что внутренне осуждает или мечтает о суетном». Двигатель языка — сердце; чем полно сердце, то изливается языком. Подлинная мудрость — не в количестве сказанного, а в его глубине и своевременности. Владеть своим языком — значит владеть собой. А владеть собой — значит очищать сердце для встречи с Богом.

Протоиерей Дионисий Дунаевский, епархиальный миссионер, руководитель отдела по делам молодёжи Иваново-Вознесенской епархии