Герои «Бесов» как плоды бакунинского бунта

В предыдущей публикации мы подробно рассмотрели истоки и логику антропоцентрического бунта, наиболее радикальным выразителем, которого стал Михаил Бакунин. Его инверсия знаменитого афоризма Вольтера — «если бы Бог существовал, Его следовало бы запретить» — претендовала на то, чтобы даровать человеку абсолютную свободу. Однако философский анализ показал: последовательное отрицание Божественного Абсолюта ведёт не к освобождению, а к экзистенциальному тупику и духовному рабству. Сегодня, продолжая этот разговор, мы посмотрим, как эта же самая идея воплощается не в трактатах, а в живых человеческих судьбах. И здесь незаменимым помощником оказывается русская литература, а именно — роман Фёдора Михайловича Достоевского «Бесы».

 

Достоевский с пророческой проницательностью изобразил, во что превращается человеческая душа и целое общество, когда место Творца занимает бунтующее человеческое «я». В романе перед нами разворачиваются не просто трагические биографии, а своего рода художественная лаборатория, в которой проверяется на прочность тезис Бакунина. И плоды этой проверки оказываются поистине страшными.

Самообожение —
Первый и, пожалуй, самый радикальный из этих плодов воплощённое в образе инженера Кириллова. Его логика до жути последовательна: «Если Бога нет, то я сам бог». Кириллов не просто отвлечённо рассуждает; он решается на поступок, который в его системе координат должен стать высшим актом свободы. Однако эта попытка конечного существа взять на себя груз абсолютного бытия оборачивается самоуничтожением. Его самоубийство — не эффектный жест и не бравада, а страшный символ того тупика, в который заводит вера в собственное всевластие, лишённая связи с Источником жизни.

Духовное опустошение —
Второй плод персонифицированное в Николае Ставрогине. Поставив себя в центр мироздания, этот герой не обретает ни свободы, ни счастья. Он оказывается в порабощении у собственных страстей и чужих идей, но самое гибельное — он теряет способность различать добро и зло. Ставрогинская «бесстрастность» — отнюдь не святость, а духовная пустота, та самая «тьма кромешная», в которой личность перестаёт быть личностью. Это наглядная иллюстрация того, как гордый отказ от Божественного закона приводит не к сияющей свободе, а к серой, безысходной скуке рабства.

Социальный хаос —
Наконец, третий плод, логически переходящий в тиранию. Шигалёв и Пётр Верховенский демонстрируют неизбежный итог отрицания Божественной иерархии: «Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом». Убрав Бога как высший авторитет, человек не становится свободным — он неизбежно попадает под власть других людей, которые предлагают ему новую, насильственную упорядоченность. Человекобожие с неумолимостью скатывается к человекоугодию и диктатуре. Бунт против Абсолюта оборачивается рабством у бесов.

Таковы главные плоды бакунинского бунта, явленные Достоевским с беспощадной художественной силой. Но можно ли извлечь из этого страшного зрелища духовную пользу? Не станет ли чтение «Бесов» простым погружением во тьму, способным лишь ранить душу? Ответ на этот вопрос требует трезвенного рассуждения.

Аскетический урок «Бесов»

Опытные духовники не благословляют чтения, опустошающего ум и рассеивающего молитвенный настрой. Однако встреча с художественным текстом, который обнажает человеческие страсти и показывает бездну падения, при соблюдении важных условий может стать подлинно аскетическим деланием. Святые отцы неоднократно предупреждали, что страсти, с которыми мы призваны бороться, часто пребывают в нашей душе в спящем, незаметном для нас состоянии. Мы можем считать себя добрыми и спокойными лишь потому, что не поставлены в экстремальные условия. Достоевский же силой своего таланта создаёт духовно опасную среду и наглядно показывает, как «спящие страсти», лишённые узды страха Божия, стремительно овладевают человеком, превращая его в марионетку.

В этом смысле вдумчивое чтение «Бесов» может стать своего рода «интеллектуальной аскезой». Оно подобно трезвящему зеркалу: глядя на Кириллова, Ставрогина и Верховенского, мы начинаем распознавать те же самые движения гордости, своеволия и равнодушия в собственном сердце. Чужое падение, осмысленное через призму евангельской истины, помогает нам трезвиться и каяться — а именно в этом и состоит сердцевина христианской жизни. Если чтение романа пробуждает в душе покаянное чувство, жажду очищения и поиск Света Христова, значит, оно приносит несомненную духовную пользу.

Однако, чтобы эта польза стала реальностью, необходимо твёрдо помнить несколько практических правил.

Во-первых, чтение романа не должно вытеснять молитвенное правило и ежедневное чтение Священного Писания. Художественный текст может быть лишь помощником, но никак не заменой живого Богообщения.

Во-вторых, необходимо постоянно задавать себе проверочный вопрос: помогает ли мне эта книга в покаянии? Если описание бесовских состояний начинает вызывать не духовную бдительность, а тягостное уныние, нездоровое смущение или мрачное любопытство, книгу стоит немедленно отложить. В таком случае чтение не служит исцелению души, а, напротив, ранит её.

В-третьих, очень полезно читать и обсуждать этот роман вместе с близкими, с супругой или с детьми старшего возраста. Совместное осмысленное чтение и обсуждение помогают глубже увидеть христианские смыслы, заложенные автором, и не дают уму соскользнуть в банальное нервное раздражение от сюжета.

От диагноза — к надежде

Таким образом, «Бесы» становятся прямым художественным подтверждением того, что мы выявили в теоретическом споре с Бакуниным. Роман ставит точный и страшный диагноз антропоцентрическому бунту, показывая, что попытка «запретить Бога» оборачивается рабством, безумием и смертью. Но диагноз — ещё не исцеление. Достоевский показывает бездну, но не всегда выводит читателя к живому свету; его герои, даже видя истину, часто не имеют сил встать и пойти за ней.

Здесь-то и возникает потребность в следующем шаге, который мы рассмотрим в отдельной публикации. Выход из этой тьмы возможен — и русская литература даёт нам иной пример: пример Константина Левина, героя романа Льва Толстого «Анна Каренина». Левин, в отличие от персонажей Достоевского, не только переживает весь ужас богооставленности, но и находит в себе силы пройти сквозь него — к живой, деятельной вере, к тому Богу, Который не подавляет свободу, а дарует ей подлинное основание. Но об этом — в продолжении нашего разговора.

Протоиерей Дионисий Дунаевский, епархиальный миссионер, руководитель отдела по делам молодёжи Иваново-Вознесенской епархии.